Евгения Доброва живёт и работает в Москве. Поэт, прозаик. Окончила Литинститут, семинар поэзии Татьяны Бек и Сергея Чупринина. Печаталась в журналах «Новый мир», «Нева», в «Литературной газете» и других российских и зарубежных изданиях

Грохольский переулок

На брандмауэр соседнего дома нацепили рекламу колготок.

Наши со счетом ноль – два проиграли княжеству Лихтенштейн.

Дожили, мама. Я вышла из дома под вечер – была суббота –

Обедать с русским поэтом Петровым, влюблённым в еврейскую даму Шейн.

Я вышла из дома и шла по Грохольскому переулку,

Любезно расчищенному таджиками, которым платят американцы.

Кохиноры сосулек точило опасно и гулко

Огромное лезвие в небе, осквернённом Люфтганзой.

И мне улыбалась, а может, кривилась, домовая арка.

Таджики бросали лопатами снег под огромные древние ели.

Их держат янки, купившие несколько га у дирекции старого парка,

Основанного Петром в аптекарских целях.

Файв-о-клок в ресторане у парка – это заведено годами, –

В час, когда солнце сажает на кол флагшток префектуры.

Ростбиф – дрянь, но традиции требуют дани

Серебром, пушниной, пенькой, а лучше, кхе-кхе, натурой.

Парк оцеплен с утра. Именитые гости в восторге от новых оранжерей.

Это пальмы графьев Разумовских, на этой скамейке сиживал Пушкин.

Эту пайн-три – внимание, плиз! – посадил сюда Питер де Грейт.

Тойлет слева. Вон там, на углу, продают безделушки.

Каппучино? американо? Спасибо, не надо.

Мясо – дрянь, но нельзя нарушить традиций.

Показалась в просвете аллеи делегация нью-Фердинанда,

А за старой петровской сосной притаился убийца.

Ня

Официант в ресторане турецкого

трёхзвездочного отеля,

невдалеке от Антальи,

тот самый, которому я нравлюсь

(позавчерашняя дискотека),

подошёл, пока меня не было,

к нашему столику

и спросил по-русски подругу:

– Светта,

твою подругу зовут Ня?

– Же.

Я услышала «Же».

– Что «Же»? – спросила, когда он ушёл.

– Женя.– Сказала подруга.–

Я говорю,

что тебя зовут Женя.

Но он так и звал меня Ня –

«Же» никак не давалось.

Гэндайси

Ах, отчего я не японская поэтесса

и не знаю иероглифов и каллиграфии,

а то пила бы саке и писала гэндайси

на рисовой тонкой бумаге,

целый час по утрам завязывала пояс оби,

потом раздвигала бы сёдзи –

не подумайте ничего плохого,

это у них так дверь называется,

которая у европейцев купе,

и выходила во дворик, –

пусть это будет в самой глухой деревеньке,–

чтобы

в ближайшей харчевне

перекусить

парой кусочков теленка,

который, наверно,

так ласково хлопал ресницами,

слушая Баха или просто

дворцовую музыку,

а потом бы опять

шла домой и писала гэндайси,

они были бы нежными и кровавыми,

как мясо теленка.

* * *

Зажил обкусанный яблочный бок,

жизнь обернулась к мажорному ладу:

деньги в кармане свернулись в клубок,

галстук влюбился в губную помаду.

* * *

Как много в детстве потребностей разных:

вырезать ромбик из мамина платья,

выкрасить стул анилиновой краской,

выстирать в луже парадную скатерть...

Но – вижу взгляд недобрый в очках,

грозящий мне палец, сверкающий лаком,

и я, некрасивая хмурая девочка,

прячусь под стол и не смею заплакать.

Соседняя комната

I

Он нерешительно входит в её спальню,

Принюхивается к разлитому там запаху её духов,

Садится на край дивана,

Взглядом скользит по её полкам и книгам,

По раскинутым тут и там ее платьям,

платкам и шалям,

По тюбикам, кремам и пудрам, заведующим её красотой,

По пустым упаковкам таблеток,

Их слишком много даже для самой тяжёлой болезни,

Их слишком много на тумбочке,

на журнальном столе,

На промятом сиденье кресла,

Их слишком много,

много,

много.

– Ну когда же она, переодевшись,

вернется из соседней комнаты?

Ну когда же она, переодевшись,

вернется из соседней комнаты?!

II

И она вернулась и сказала:

– Бывают же несносные дети:

Устроят дома госпиталь куклам,

А потом нигде не найдёшь

ни одного аспирина!

Трое

Он снимет трубку после первого же звонка.

Через полчаса? Последний вагон. Ладно, пока.

Проходите... А вот женских тапок – здесь нет.

Но ничего, уже топят, это не страшно... –

Он будет носиться по кухне и варить им сосиски и кашу:

Ужин, перетекающий в завтрак, и завтрак – в обед.

Если в той кухне закрыть глаза – будто летаешь

Среди запахов пряностей... – Извините, не ждал;

сейчас здесь не очень с едой...

Я всё вымою сам! – а она ему: Ну, как знаешь... –

Но холодные пальцы уже встретятся в раковине

под бегущей горячей водой.

– Жуйте! – придвинет тарелки.

– А можно, я кашу не буду? –

И она отвернет капризный веснушчатый нос.

Нос и ресницы... Где он нашёл это чудо?

На Красной площади или в смешной стране Оз?

Гости уже удалились в соседнюю дверь на ночевье.

А он – не заснув в эту ночь и на пару минут –

Будет думать о том, как сейчас там займутся любовью,

А потом, чтоб его не будить, тихо-тихо под утро уйдут...

* * *

Были у меня разные друзья и подруги,

они думали,

что я – главная встреча в их жизни,

но десять тысяч однажд,

просыпаясь, я знала внезапно:

это – всё...

и они становились чужими:

эта – всё... этот – всё... эти –

чужаки... И надо скорей уезжать.

* * *

Мы не поймём друг друга никогда.

Мы будем жить, как два китайских мудреца:

Один другому говорит:

– Смотри!

Как радуются рыбки, как они резвятся!

На что второй в ответ:

– Откуда знаешь ты, в чём радость рыб?

* * *

Круг скоро замкнется.

Сейчас уже первые числа марта.

Я – готовлюсь к весне:

Зашиваю дырки на прошлогодних колготках,

Узнаю рецепт пасхального пирога,

Редко тоскую.

Летом –

Разбираю ветошь и хлам

У нас в доме на чердаке,

Раскаленном от солнца;

Нахожу в огороде, в земле

Дореволюционные деньги;

Закупаю на зиму мед.

Осенью я наконец-то

Чувствую в себе легкость,

Хрустальную легкость –

Как и в воздухе.

Тоска уже где-то рядом,

Она приходит из дыма костров,

В которых я жгу старый мусор,

Замечтавшись

О чистоте декабря.